Посвящается И. М.

    Вера течет рекой
    По скользким камням,
    Сухой ледяной рукой -
    По твердым ставням,
    В мечтах пожилой любви -
    Живым скелетом
    Да страхом живой крови
    И пистолета.
                Роман НЕУМОЕВ

    Как ты там, дружище ты мой? Как же больно без тебя… И как-то муторно, сиротливо в близоруких потёмках души, словно изящными никелированными буравчиками выдрали оттуда добрый кус… Наверное потому, что ты ТАМ – в «вечной весне одиночной камеры», где ты встретил своё 23-х-летие. Твои 23 года – число священное, конспирологическое, совсем «в твоём духе». Так, американский психоделический иллюминат, дискордианец и телемит Роберт Антон Уилсон в своих «невообразимо странных» писаниях разработал настоящую мифологию 23. Одно из его значений (согласно древней китайской мудрости, заложенной в гексаграммах «И-Цзин») – «разрыв», «раскол», но также и «благо», «жизнь». Это твой выбор – смелый и суровый, подобный блеску праведного меча (ты же прекрасно знаешь - в его тени обретается правда Эдема!), «разрыв» с конвейерными марионетками «объективной реальности», где все подчинено логике бесконечного «реалити-шоу». Просто сиди да пялься в экран! Авось выпадет приз! Дружище, ты сильнее всего ЭТОГО, ведь у тебя есть то, чего никогда не было у «покойного великого большинства», «мёртвых» юродивого Егорушки Летова - ВЕРА! Именно её то и страшатся больше всего те, кто однажды «вежливо» постучался в твою дверь!
    Знаешь, а я почти привык каждый день читать в гостевой твои пространные многословные сообщения, отправленные из далёкого-предалёкого городка где-то в обветренных южных степях. Мы обсуждали творческие планы, вспоминали общих знакомых, передавали приветы, отчаянно спорили, но тотчас же мирились, поскольку НАМ НЕЧЕГО БЫЛО ДЕЛИТЬ. Сейчас, когда ты ТАМ, я стараюсь представить себе, как начинается твоё утро. Что ты видишь из замызганного окошечка своей каменной коробки? Драный облачный ситцевый саван, прячущий солнечное мартовское бельмо, только-только начавшее наливаться ярой силищей грядущего летнего пожара, или слепящую небесную лазурь, которую так и хочется пить, пить и пить жадными большущими глотками? Скажи, дружище, ТАМ небо тоже… ДРУГОЕ?
    Я часто смотрю в небо. Особенно люблю летнее, в обжигающий июльский полдень, когда припекает так, что мочи нет терпеть, а в горле туда-сюда пересыпаются микроскопические песчинки. Идёшь себе беспечно (на речку или куда ещё) по просёлочной дороге рядом с хлебным, налившимся бронзовыми литыми колосьями, полем. А небо над тобой, что потолочный свод в Храме Божьем – бездонное и вечное. И так хочется взлететь туда, в головокружительную святую высь, махонькой птичкой-жаворонком и распевать себе хвалы всеблагому Создателю.
    А в полуночном августовском покое столько звёзд рассыпано на бескрайнем фиолетово-чёрном скифском бархате, что хочется исчезнуть, навсегда раствориться в нём. Лишь бы крылья трепетали за спиной! Когда я впервые услышал, как звёзды переливаются, звенят крохотными чистыми бубенчиками, из глаз полились слёзы. Ведь это немыслимое счастье – наслаждаться торжественной предсентябрьской симфонией звёзд! Под ухом, в высохшей траве, кто-то скребётся и шуршит, тонёхонько зудит-попискивает невыносимое комарьё, из луговой низины тянет болотной сыростью, а горизонт над дальней лесополосой перечеркивает серебристый росчерк упавшей звезды. И никакой наиталантливейший авангардный композитор, сочиняющий сложные электроакустические пьесы, подавно не сможет сравниться с таким живым монументальным великолепием!
    Нет, всё-таки ТАМ, за «надёжно» запертой железной дверью с дырочкой смотрового глазка, ты наверняка смотришь в небо и просишь у него поддержки. Вот снова представил себе, как на прогулке ты прислоняешься спиной к шероховатой кирпичной (а, может быть, и оштукатуренной) стене, запрокидываешь голову и наблюдаешь, как в вышине размеренно, одно за другим, проплывают величавые павы-облака. И ничего вокруг нет – ни скучающих стражей в серых казённых полушубках, ни мокрых решёток клеток людского зверинца, ни приглушённых звуков, доносящихся откуда-то снаружи, ни ржаво лязгающих дверных засовов, ни чьей-то тоскливо-небритой рожи, нудно талдычащей о своей невыносимой доле… НИЧЕГО. Есть лишь монашеские покой и тишина. И небо, небо, безгрешнее и справедливее коего нет (и не может быть!) ничего!
    Да, НАМ НЕЧЕГО БЫЛО ДЕЛИТЬ. То, во что мы ВЕРИЛИ, по-братски сближало нас. И расстояния в сотни километров не были нам помехой. Напротив, казались чем-то малозначимым, существующим как бы в чужом измерении. Я торопливо писал тебе, грохоча по клавиатуре, «Привет, дружище!», а ты весело отвечал «Здравия!». И как-то становилось тепло от этого, словно я только что крепко пожал тебе руку и дружески хлопнул по спине. Мне не хватает тебя! Если бы знал – как не хватает! Не хватает наших «философических» ночных посиделок на кухне, когда мы в немереных объемах поглощали горячий чай и студеный, прямо из морозилки, квас (вот он - наш «квасной патриотизм»!). О чём мы только не говорили тогда – в те душные июльские ночи, когда за окном дрыхли полутёмные коробчатые, точно склеенные из прессованного упаковочного картона, девятиэтажные ульи и серьёзно-игрушечные иномарки на стоянке, напоминающей свысока - если смотреть с балкона - кельтский крест! «Уууффф, хорошо! Ещё чайку!», - просишь ты. Чайник на плите постукивает, свистит (на часах – полчетвёртого ночи, все квартиры вокруг блаженно почивают), из носика вырывается душистый влажный пар. Заливаю кипятком заварку, насыпаю сахар, размешиваю, громко позвякивая ложечкой. Прихлёбываем чай, плавясь в липком поту, и говорим, говорим и говорим. О прошлом, настоящем и будущем, о стихах и музыке, прочитанных книжках и знакомых (и не очень) людях, о ВЕРЕ и БЕЗВЕРИИ. Листаем привезённые «сугубо для ознакомления» столичные литературные альманахи и тут же принимаемся изобретать невероятные стили и художественные концепции («…нет, ну ты только посмотри – это же даже круче Вербитского!»), явно воображая себя наследниками гениального скандалиста Маринетти и словенцев «Лайбах». В пять утра, когда лоскут неба, растянутый над оцепеневшим квадратом двора, становится бледно-лазоревым с нежными сусальными мазками, встречающимися, разве что, на старорусских иконах, глаза слипаются, ужасно хочется спать. С трудом обрываю возникший, было, «мозговой штурм» и предлагаю сделать перерыв до следующего дня. Стелю себе на кухне, прямо на полу (по одну сторону – фанерные ящички с луковой шелухой, по другую – раковина, заставленная грязной посудой, и уныло урчащий белесый рафинад холодильника) и, кое-как, слыша сквозь накатывающую полудрёму, как ты усердно стираешь в ванной майку, проваливаюсь в темноту. Снится всяческая чертовщина – размытые абстрактные видения-образы! Проснувшись, первым делом бреду, лениво позевывая, в зал – а вдруг прошедшая ночь мне просто-напросто померещилась, и никого не было? Нет же, нет – вот он ты, спишь себе, посапывая. Всё-таки есть что-то необыкновенное в том, что твой друг (больше того - брат по духу!) у тебя в гостях. Он приехал издалека, ехал до того всю ночь, пытаясь поспать в жарком салоне междугороднего автобуса, и вот он здесь, всего в паре метров от тебя, за стеной.
    А потом мы отправляемся в павильон закупаться продуктами для завтрака и возможного, если, конечно, никто не помешает, обеда. Дома варим пельмени, щедро поливаем их «низкокалорийным» (так написано на упаковке) розоватым майонезом и с аппетитом уминаем. Жуём сочную духмяную мясную мякоть, запивая её прохладным «Дворянским» квасом, и почему-то улыбаемся – возможно, от осознания того, что впереди ещё долгие, насыщенные эмоциями и идеями, посиделки, прогулки, беспокойные визиты трезвых (и не очень) друзей… Но всё рано или поздно заканчивается, ибо таков закон – ночь бесследно истаивает в нарастающем ревущем ликовании Нового Дня. Во вторник вечерний десятичасовой автобус захлопывает двери, хрипло чихает карамельно-ядовитым бензиновым перегаром и, свирепо рыча, трогается с места, увозя тебя в обратном направлении. Что чувствуешь, когда твой друг уезжает? Ловишь его прощальный взгляд, добрую шутку, взмах руки. Бывает, что бросаешься вслед (пока он ещё рядом), обнимаешь и веришь, что обязательно свидишься с ним. И снова - коротенькие весточки из Интернет-салона: «Здравия, дружище! Жив, здоров… Да ничего, пока всё нормально… Приветы передавай! Пиши, не забывай!».
    НАМ НЕЧЕГО БЫЛО ДЕЛИТЬ. Да и что мы могли делить, когда ВСЁ уже давно - от начала времён - пребывало в нас? Разве что искренне хотелось поделиться своим сокровенным даром со всеми, дабы искупить их и спасти, дабы УВЕРОВАЛИ они в НЕВОЗМОЖНОЕ – В САМИХ СЕБЯ. О, терпкий, терновый, искупительный кагор нашей ВЕРЫ!
    Когда же автобус завернул за угол ближайшего, ещё допотопной советской постройки, грязно-жёлтого заводского здания, перетекающего в залитый огнями проспект, я будто случайно бросил взгляд на небо – там, сквозь зыбкую оранжевую кисею, сотканную из света сотен городских фонарей, проглядывали редкие, но истинно верные и пронзительно яркие, звёздочки.

    Редакция "ЦС"